Неточные совпадения
Глубокий, страшный кашель прервал ее слова. Она отхаркнулась в платок и сунула его напоказ
священнику, с болью придерживая другой
рукою грудь. Платок был весь в крови…
У Карла Иваныча в
руках была коробочка своего изделия, у Володи — рисунок, у меня — стихи; у каждого на языке было приветствие, с которым он поднесет свой подарок. В ту минуту, как Карл Иваныч отворил дверь залы,
священник надевал ризу и раздались первые звуки молебна.
Весело было пить из плоской чаши теплое красное вино с водой, и стало еще веселее, когда
священник, откинув ризу и взяв их обе
руки в свою, повел их при порывах баса, выводившего «Исаие ликуй», вокруг аналоя.
Повернувшись опять к аналою,
священник с трудом поймал маленькое кольцо Кити и, потребовав
руку Левина, надел на первый сустав его пальца. «Обручается раб Божий Константин рабе Божией Екатерине». И, надев большое кольцо на розовый, маленький, жалкий своею слабостью палец Кити,
священник проговорил то же.
Сняв венцы с голов их,
священник прочел последнюю молитву и поздравил молодых. Левин взглянул на Кити, и никогда он не видал ее до сих пор такою. Она была прелестна тем новым сиянием счастия, которое было на ее лице. Левину хотелось сказать ей что-нибудь, но он не знал, кончилось ли.
Священник вывел его из затруднения. Он улыбнулся своим добрым ртом и тихо сказал: «поцелуйте жену, и вы поцелуйте мужа» и взял у них из
рук свечи.
— Здесь Христос невидимо предстоит, принимая вашу исповедь, — сказал он, указывая на Распятие. — Веруете ли вы во всё то, чему учит нас Святая Апостольская Церковь? — продолжал
священник, отворачивая глаза от лица Левина и складывая
руки под эпитрахиль.
Несколько раз обручаемые хотели догадаться, что надо сделать, и каждый раз ошибались, и
священник шопотом поправлял их. Наконец, сделав, что нужно было, перекрестив их кольцами, он опять передал Кити большое, а Левину маленькое; опять они запутались и два раза передавали кольцо из
руки в
руку, и всё-таки выходило не то, что требовалось.
— Наденьте совсем! — послышались советы, когда
священник надел на них венцы, и Щербацкий, дрожа
рукою в трехпуговочной перчатке, держал высоко венец над ее головой.
Предсказание Марьи Николаевны было верно. Больной к ночи уже был не в силах поднимать
рук и только смотрел пред собой, не изменяя внимательно сосредоточенного выражения взгляда. Даже когда брат или Кити наклонялись над ним, так, чтоб он мог их видеть, он так же смотрел. Кити послала за
священником, чтобы читать отходную.
Когда он наконец взял невесту за
руку, как надо было,
священник прошел несколько шагов впереди их и остановился у аналоя.
Старичок-священник, в камилавке, с блестящими серебром седыми прядями волос, разобранными на две стороны за ушами, выпростав маленькие старческие
руки из-под тяжелой серебряной с золотым крестом на спине ризы, перебирал что-то у аналоя.
Пока
священник читал отходную, умирающий не показывал никаких признаков жизни; глаза были закрыты. Левин, Кити и Марья Николаевна стояли у постели. Молитва еще не была дочтена
священником, как умирающий потянулся, вздохнул и открыл глаза.
Священник, окончив молитву, приложил к холодному лбу крест, потом медленно завернул его в епитрахиль и, постояв еще молча минуты две, дотронулся до похолодевшей и бескровной огромной
руки.
Священник зажег две украшенные цветами свечи, держа их боком в левой
руке, так что воск капал с них медленно, и пoвернулся лицом к новоневестным.
Священник был тот же самый, который исповедывал Левина. Он посмотрел усталым и грустным взглядом на жениха и невесту, вздохнул и, выпростав из-под ризы правую
руку, благословил ею жениха и так же, но с оттенком осторожной нежности, наложил сложенные персты на склоненную голову Кити. Потом он подал им свечи и, взяв кадило, медленно отошел от них.
Старушка помещица при мне умирала.
Священник стал читать над ней отходную, да вдруг заметил, что больная-то действительно отходит, и поскорее подал ей крест. Помещица с неудовольствием отодвинулась. «Куда спешишь, батюшка, — проговорила она коснеющим языком, — успеешь…» Она приложилась, засунула было
руку под подушку и испустила последний вздох. Под подушкой лежал целковый: она хотела заплатить
священнику за свою собственную отходную…
Под ветлой стоял Туробоев, внушая что-то уряднику, держа белый палец у его носа. По площади спешно шагал к ветле
священник с крестом в
руках, крест сиял, таял, освещая темное, сухое лицо. Вокруг ветлы собрались плотным кругом бабы, урядник начал расталкивать их, когда подошел поп, — Самгин увидал под ветлой парня в розовой рубахе и Макарова на коленях перед ним.
Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал в дом
священника, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот и песни… Пугачев пировал с своими товарищами. Палаша прибежала туда же за мною. Я подослал ее вызвать тихонько Акулину Памфиловну. Через минуту попадья вышла ко мне в сени с пустым штофом в
руках.
Манипуляции эти состояли в том, что
священник равномерно, несмотря на то, что этому мешал надетый на него парчевый мешок, поднимал обе
руки кверху и держал их так, потом опускался на колени и целовал стол и то, что было на нем.
— Пожалуйте, — проговорил
священник, потрогивая пухлой
рукой свой крест на груди и ожидая приближения всех присяжных.
Самое же главное действие было то, когда
священник, взяв обеими
руками салфетку, равномерно и плавно махал ею над блюдцем и золотой чашей.
Представительный господин с бакенбардами, полковник, купец и другие держали
руки с сложенными перстами так, как этого требовал
священник, как будто с особенным удовольствием, очень определенно и высоко, другие как будто неохотно и неопределенно.
Началась обычная процедура: перечисление присяжных заседателей, рассуждение о неявившихся, наложение на них штрафов и решение о тех, которые отпрашивались, и пополнение неявившихся запасными. Потом председатель сложил билетики, вложил их в стеклянную вазу и стал, немного засучив шитые рукава мундира и обнажив сильно поросшие волосами
руки, с жестами фокусника, вынимать по одному билетику, раскатывать и читать их. Потом председатель спустил рукава и предложил
священнику привести заседателей к присяге.
Особенная эта служба состояла в том, что
священник, став перед предполагаемым выкованным золоченым изображением (с черным лицом и черными
руками) того самого Бога, которого он ел, освещенным десятком восковых свечей, начал странным и фальшивым голосом не то петь, не то говорить следующие слова: «Иисусе сладчайший, апостолов славо, Иисусе мой, похвала мучеников, владыко всесильне, Иисусе, спаси мя, Иисусе спасе мой, Иисусе мой краснейший, к Тебе притекающего, спасе Иисусе, помилуй мя, молитвами рождшия Тя, всех, Иисусе, святых Твоих, пророк же всех, спасе мой Иисусе, и сладости райския сподоби, Иисусе человеколюбче!»
После этого
священник отдернул занавеску, отворил середние двери и, взяв в
руки золоченую чашку, вышел с нею в середние двери и пригласил желающих тоже поесть тела и крови Бога, находившихся в чашке.
Кроме того, было прочтено дьячком несколько стихов из Деяний Апостолов таким странным, напряженным голосом, что ничего нельзя было понять, и
священником очень внятно было прочтено место из Евангелия Марка, в котором сказано было, как Христос, воскресши, прежде чем улететь на небо и сесть по правую
руку своего отца, явился сначала Марии Магдалине, из которой он изгнал семь бесов, и потом одиннадцати ученикам, и как велел им проповедывать Евангелие всей твари, причем объявил, что тот, кто не поверит, погибнет, кто же поверит и будет креститься, будет спасен и, кроме того, будет изгонять бесов, будет излечивать людей от болезни наложением на них
рук, будет говорить новыми языками, будет брать змей и, если выпьет яд, то не умрет, а останется здоровым.
Потом неизменно скромный и вежливый Тит Никоныч, тоже во фраке, со взглядом обожания к бабушке, с улыбкой ко всем;
священник, в шелковой рясе и с вышитым широким поясом, советники палаты, гарнизонный полковник, толстый, коротенький, с налившимся кровью лицом и глазами, так что, глядя на него, делалось «за человека страшно»; две-три барыни из города, несколько шепчущихся в углу молодых чиновников и несколько неподросших девиц, знакомых Марфеньки, робко смотрящих, крепко жмущих друг у друга красные, вспотевшие от робости
руки и беспрестанно краснеющих.
Мне было около пятнадцати лет, когда мой отец пригласил
священника давать мне уроки богословия, насколько это было нужно для вступления в университет. Катехизис попался мне в
руки после Вольтера. Нигде религия не играет такой скромной роли в деле воспитания, как в России, и это, разумеется, величайшее счастие.
Священнику за уроки закона божия платят всегда полцены, и даже это так, что тот же
священник, если дает тоже уроки латинского языка, то он за них берет дороже, чем за катехизис.
Священник пошел нетвердыми стопами домой ковыряя в зубах какой-то щепкой. Я приказывал людям о похоронах, как вдруг отец Иоанн остановился и замахал
руками; староста побежал к нему, потом — от него ко мне.
Священник дремал, хотел домой, думал о чем-то другом и зевал, прикрывая
рукою рот.
Всё болело; голова у меня была мокрая, тело тяжелое, но не хотелось говорить об этом, — всё кругом было так странно: почти на всех стульях комнаты сидели чужие люди:
священник в лиловом, седой старичок в очках и военном платье и еще много; все они сидели неподвижно, как деревянные, застыв в ожидании, и слушали плеск воды где-то близко. У косяка двери стоял дядя Яков, вытянувшись, спрятав
руки за спину. Дед сказал ему...
Когда кончилась панихида, матушка сунула
священнику в
руку полтинник и сказала: «Уж вы, батюшка, постарайтесь!» Затем все на минуту присели, дали Аннушке и старосте надлежащие наставления, поклонились покойнице и стали поспешно сбираться домой. Марью Порфирьевну тоже взяли с собой в Заболотье.
И, приняв из
рук Тамары деньги,
священник благословил кадило, подаваемое псаломщиком, и стал обходить с каждением тело покойницы. Потом, остановившись у нее в головах, он кротким, привычно-печальным голосом возгласил...
В действии же епископы и прочие
священники, в России сущие, смотрительного ради случая и доколе обстоит гонение, могут иметь пребывание во всяком граде и месте, где кому будет возможность скрыться от мучительских
рук, и имеют право безвозбранно в нуждах христианам помогать и их требы священнические исполнять.
Но Аксинья Захаровна, стоя у образов в новом шелковом сарафане, с раззолоченной свечой в
руке, на каждом ирмосе вздыхала, что не привел Господь справить великую службу с «проезжающим
священником»…
Я вспоминаю одного из этих униатских
священников, высокого старика с огромной седой бородой, с дрожащею головой и большим священническим жезлом в
руках.
И очень вероятно, что если бы все разыгралось так, как в театре, то есть казаки выстроились бы предварительно в ряд против
священника, величаво стоящего с чашей в
руках и с группой женщин у ног, и стали бы дожидаться, что я сделаю, то я мог бы выполнить свою программу.
Кто же поддержал ласковой
рукой бестолкового кадета, когда он, обезумев, катился в пропасть, как не этот маленький, похожий на Николая-угодника
священник, такой трогательно-усталый на великопостных повечериях, такой терпеливый, когда ему предлагали на уроках ядовитые вопросы: „Батюшка, как же это?
Провожая его, Розанов хотел дать ему деньги.
Священник отнял
руку.
Абрамовна вскочила, поцеловала
руку больной и послала свою кухарку за
священником, которая возвратилась с какою-то длинненькою связочкою, завернутою в чистенький носовой платочек.
Священник взял ее
руку и снял сам гладкое золотое кольцо.
Тут же лежало снятое им с
руки, с помощью
священника, его обручальное кольцо.
Она вошла и увидала отца Василия не в епитрахили, как обыкновенно
священники бывают на исповеди, но в белом запоне и с орденом на груди. Несмотря на свою осторожность, отец Василий не выдержал и облекся в масонские доспехи, чем чрезвычайно осталась довольна Сусанна Николаевна, и когда он благословил ее, то она с горячим чувством поцеловала его
руку.
Гроб между тем подняли.
Священники запели, запели и певчие, и все это пошло в соседнюю приходскую церковь. Шлепая по страшной грязи, Катишь шла по средине улицы и вела только что не за
руку с собой и Вихрова; а потом, когда гроб поставлен был в церковь, она отпустила его и велела приезжать ему на другой день часам к девяти на четверке, чтобы после службы проводить гроб до деревни.
На этих словах
священника Александр Иванович вышел с книжкою в
руках своего перевода. Он остановился посредине залы в несколько трагической позе.
— Друг сердечный, тебя ли я вижу! — воскликнула она, растопыривая перед Вихровым
руки. Она, видимо, решилась держать себя с ним с прежней бойкостью. — И это не грех, не грех так приехать! — продолжала она, восклицая. — Где ты остановился? У вас, что ли? — прибавила она
священнику.
Героем моим, между тем, овладел страх, что вдруг, когда он станет причащаться, его опалит небесный огонь, о котором столько говорилось в послеисповедных и передпричастных правилах; и когда, наконец, он подошел к чаше и повторил за
священником: «Да будет мне сие не в суд и не в осуждение», — у него задрожали
руки, ноги, задрожали даже голова и губы, которыми он принимал причастие; он едва имел силы проглотить данную ему каплю — и то тогда только, когда запил ее водой, затем поклонился в землю и стал горячо-горячо молиться, что бог допустил его принять крови и плоти господней!
— Из дому-то она небогатого шла; от этого, чай, и согласья-то у них не было, — проговорил
священник, запуская
руку в карман подрясника и вынимая оттуда новый бумажный платок носовой, тоже, как видно, взятый для франтовства.
«Батюшка, — говорит попадья, — и свечки-то у покойника не горит; позволено ли по требнику свечи-то ставить перед нечаянно умершим?» — «А для че, говорит, не позволено?» — «Ну, так, — говорит попадья, — я пойду поставлю перед ним…» — «Поди, поставь!» И только-что матушка-попадья вошла в горенку, где стоял гроб, так и заголосила, так что
священник испужался даже, бежит к ней, видит, — она стоит, расставя
руки…
Священник все это время, заложив
руки назад, ходил взад и вперед по зале — и в то же время, внимательно прислушиваясь к разговору Вихрова с горничной, хмурился; явно было, что ему не нравились слышимые им в том разговоре шутки.
— А коли твой, так и прекрасно, — сказал Вихров и сейчас записал его признание в двух словах и просил приложить
руку за него
священника.
— Завтра, завтра! — повторил Павел и пожал
священнику руку. Тот ушел от него.